Midway chronic's notes (midnike) wrote,
Midway chronic's notes
midnike

Уильям Гибсон, «Зимний рынок». Часть II.

Это продолжение моего старого перевода самого любимого рассказа У. Гибсона, который пришлось разбить на два куска из-за ограничений на размер поста. Начало здесь. Ещё раз напоминаю, что вас никто не заставляет это читать :)  

«Короли», в общем-то, были уже давно готовы. Только заперты в её голове. Так же, как её тело в экзоскелете.

Агенты организовали ей контракт с серьёзной конторой и вызвали рабочую группу из Токио. Лайза заявила, что хочет редактором меня. Я сказал «нет». Макс уволок меня в свой кабинет и пообещал поджарить на медленном огне. Если я отказываюсь, то им нет никакого смысла работать в нашей студии – Ванкувер вряд ли можно назвать центром мира, и агенты предпочли бы Лос-Анджелес. Для Макса это означало кучу денег, для «Аутономик Пайлот» – шанс пробиться в высшую лигу. А я даже не мог объяснить ему, почему отказываюсь. Это было слишком абсурдным, слишком личным, Лайза меня просто добивала. По крайней мере, мне так тогда казалось. Но Макс был настроен серьёзно и не оставил мне никакого выбора. Мы оба знали, что другая такая работа мне не светит, по крайней мере – в этом городе. В общем, мы вернулись к агентам и сообщили, что всё улажено, я в деле.

Агенты продемонстрировали свои белоснежные зубы.

Лайза достала ингалятор и втянула лошадиную дозу «фена».

Мне показалось, что леди из агентства всё же слегка приподняла одну из своих математически совершенных бровей. Если это и означало неодобрение, то тем оно и ограничилось. После того, как бумаги были подписаны, Лайза могла делать более или менее всё, что хочет.

А Лайза всегда знала, что она хочет.


Мы делали «Королей» три недели, саму запись. Я напридумывал кучу причин не появляться у Рубина – в некоторые даже сам поверил. Она всё ещё жила у него, хотя агенты были от этого не в восторге. По соображениям безопасности. Позже Рубин рассказал мне, что ему пришлось натравить на них уже своего агента, и только после этого они, вроде бы, успокоились. Я и не знал, что у него есть агент. С ним как-то легко забывается, что Рубин Старк – самая большая знаменитость из всех, кого я знаю, всяко знаменитей даже того, чего мы тогда ожидали для Лайзы. Я понимал, что мы работаем с очень перспективным материалом, но ведь никогда не знаешь заранее, насколько высоко это взлетит.

Но в те часы, что мы проводили в студии, Лайза была восхитительна.

Казалось, она была рождена именно для этой формы искусства, хотя на момент её рождения ещё не существовало даже технологии, сделавшей эту форму возможной. Когда видишь подобное, невольно задумываешься, сколько тысяч – или даже миллионов – феноменальных художников так и умерло в безвестности, кануло в веках. Людей, которые так и не смогли стать великими поэтами, художниками или, там, саксофонистами, но у которых был этот дар, эти импульсы в мозгу, ждущие лишь микросхем, что выпустят их наружу…

За время, что мы провели в студии, я узнал кое-что и о ней. Так, обрывки. Что родилась она в Виндзоре. Что её отец был американцем, служил в Перу и вернулся оттуда наполовину слепым и полностью свихнувшимся. Что болезнь у неё врож­дён­ная. Что все эти её потёртости от того, что она никогда не вылазит из своего экзоскелета – начинает задыхаться при одной мыс­ли о полной беспомощности. Что она давно сидит на «фене», и её дневной дозы вполне хватило бы на футбольную команду.

Агенты притащили медиков, те привели в порядок потёртости, напылили на поликарбон микропорку, накачали витаминами, попытались посадить на диету. Но никто даже не попытался забрать у неё ингалятор.

Ещё они нагнали стилистов, визажистов, модельеров, имиджмейкеров и прочих маленьких хомячков большой рек­лам­ной кампании. Лайза выносила всё это с выражением, которое при большом желании можно было почти принять за улыбку.

И все эти три недели мы с ней не разговаривали. Только чисто студийные дела. Художник – редактор. Ограниченный набор профессиональных терминов. Её воображение рисовало такие сильные и яркие образы, что ей и не нужно было как-то объяснять мне требуемый эффект. Лайза выдавала, я обрабатывал и возвращал ей, а она просто говорила «нет» или «да». Обычно это было «да». Её агенты отметили это, одобрили, похлопали Макса Белла по плечу и пригласили пообедать. Мне прибавили зарплату.

Я ведь в самом деле профи. Дельный, внимательный, чуткий. Я решил, что больше уже не сломаюсь и старался не вспо­ми­нать о той ночи, когда плакал. И ещё. Я делал лучшее из всего, что делал до сих пор, а это много что значит и само по себе.


А потом, как-то утром, около шести, после очень долгой записи – она тогда впервые выдала целиком тот таинственный котильон, что ещё называют «танцем призраков», – Лайза вдруг заговорила со мной. Один из двух парней-агентов постоянно болтался в монтажной и скалил зубы, но он куда-то ушёл, и в студии стояла мёртвая тишина, только тихий гул вентиляции откуда-то из кабинета Макса.

– Кейси, – сказала она хриплым от «фена» голосом. – Извини, что я так на тебя… навалилась.

Сначала я подумал, что она говорит о записи, которую мы только что сделали. Я поднял глаза, посмотрел на неё, и тут до меня дошло, что мы остались одни. Впервые с того дня, когда записывали демо-версию.

Я совершенно не знал, что ответить. Да и что чувствую – тоже не знал.

Подпираемая своим экзоскелетом, она выглядела даже хуже чем тем вечером у Рубина. Даже сквозь всю эту штукатурку, постоянно поддерживаемую специалистами по макияжу, было видно – «фен» её доедает. Временами казалось, что сквозь лицо не особо красивого подростка просвечивают кости черепа. А я ведь и не знал, сколько ей на самом деле. И не старая, и не молодая…

– Эффект наклонной плоскости, – наконец сказал я, сматывая кабель.

– Это как?

– А это природа так сообщает, что пора приводить себя в порядок. Вроде математического закона, который гласит, что настоящий приход на стимуляторе можно поймать только определённое количество раз, даже если увеличивать дозу. И в любом случае, никогда не будет так же хорошо, как вначале. По крайней мере – не должно. Это недостаток всех модельных наркотиков – они слишком умные. У той дряни, что ты нюхаешь, есть такой хитрый хвостик на одной из молекул – он мешает разложившемуся адреналину превращаться в адренохром. Если бы не это – ты уже была бы шизофреничкой. У тебя, случайно, нет никаких маленьких проблем? Асфиксии, например? В смысле – ты не задыхаешься во сне?

Но на самом деле я даже не уверен, что испытывал ту злость, что слышалась в моём голосе.

Она смотрела на меня своими тускло-серыми глазами. Модельеры заменили дешёвую кожаную куртку чёрным блузоном – он гораздо лучше скрывал поликарбоновые рёбра. Лайза всегда носила его наглухо застёгнутым, даже если в студии было слишком жарко. Днём раньше стилисты пытались сотворить что-то новое с её причёской. Безрезультатно. Жёсткие тёмные волосы так и торчали перекошенным взрывом над этим нарисованным треугольным лицом. Она продолжала смотреть на меня, и я опять ощутил насколько всё в ней направлено только на цель.

– А я не сплю, Кейси.

И только позже, гораздо позже я вспомнил, что она сказала «извини». Больше она этого не делала, да и вообще, это был единственный раз, когда я слышал от неё что-то, что было не в её характере.


Диета Рубина состоит из сэндвичей, что продаются в автоматах, пакистанской еды на вынос и кофе-эспрессо. Я ни разу не видел, чтобы он ел что-нибудь ещё. Мы едим сáмосы в маленькой забегаловке на Четвёртой улице. Единственный пластиковый столик втиснут между стойкой и дверью в сортир. Рубин сосредоточенно расправляется со своей дюжиной – шесть с мясом, шесть с овощами – не отвлекаясь на мелочи, вроде измазанного подбородка. Он по-настоящему предан этому заведению, хотя терпеть не может грека за стойкой. Тот отвечает ему взаимностью. В общем – настоящие прочные отношения. Если грек вдруг исчезнет, то и Рубин тоже, наверное, перестанет тут появляться. Грек неприязненно косится на крошки, прилипшие к подбородку и куртке Рубина, тот, в перерывах между самосами, отвечает ему короткими колючими взглядами из-под своих заляпанных линз в стальной оправе.

Самосы – это обед. Завтраком служат расфасованные в треугольники из молочного пластика подсохшие кусочки белого хлеба с яичным салатом и шесть маленьких чашек ядовито-горького эспрессо.

– А ты и не мог этого предвидеть, Кейси, – Рубин смотрит на меня в упор через толстые захватанные линзы своих очков. – Потому как у тебя слабовато с объёмным мышлением. Ты ж у нас всегда сначала инструкции читаешь, так? И что, ты думал, ей понадобится потом? Секс? Ещё больше порошка? Мировое турне? Она оставила это всё в прошлом. Это и сделало её такой сильной. Она оставила это всё позади. Вот почему «Короли» стали тем, чем стали, почему ребятишки покупают их, почему верят ей. Они знают. Те пацаны с Рынка, что греют свои жопы у огня и не знают, где сегодня спать будут, – они верят ей. Это самый крутой альбом за последние восемь лет. Парень из магазина в Грэнвиле сказал мне, что продаёт этой хрени больше, чем всего остального вместе взятого. Сказал, что не успевает заказывать новые партии… Её покупают, потому что Лайза такая же, как они. Только глубже. Она знала, парень. Ни мечты, ни надежды… Пусть ты и не видишь клеток на этих пацанах, но и до них постепенно доходит, что им тоже ничего в этой жизни не светит. – Он стряхивает прилипшие к подбородку крошки, но три всё равно остаются. – Так что она просто спела это для них, спела так, как они сами никогда не смогли бы, нарисовала им картинку. А потом просто купила себе выход из всего этого. Вот и всё.

Я смотрю как пар оседает на окне и большие капли, время от времени, стекают вниз, оставляя прозрачные дорожки. За окном можно разглядеть разутую «Ладу». Колёса сняты, оси на тротуаре.

– Рубин, а ты не в курсе – сколько ещё людей сделало это?

– Да не думаю, что много. В любом случае – трудно сказать. Ведь большинство из них скорей всего политики, которых мы считаем благополучно и бесповоротно помершими. – Он хитро глядит на меня. – Да. Не самая приятная мысль. Но по-любому, первый толчок этой технологии дали именно они. Это ведь всё ещё слишком дорого даже для «обыкновенных» мультимиллионеров, но я слышал, как минимум, о семи. Говорят, ещё в «Мицубиси» раскошелились на это для Вайнберга – ещё до того, как его иммунная система окончательно накрылась медным тазом. Он возглавлял их гибридную лабораторию в Окаяме, а поскольку их котировки по мононуклонам всё ещё на высоте – то может это и правда. Ну и Ланглуа. Тот француз, писатель… – Он пожимает плечами. – У Лайзы не было таких денег. Даже сейчас нет. Но она пробилась в нужное место и в нужное время. Ей уже недолго оставалось, но она уже была в Голливуде, а там уже поняли, чем станут «Короли».


В тот день, когда мы закончили, чартерным рейсом «Джапан Эйрлайнс» из Лондона прилетела четвёрка тощих парней. Они производили впечатление хорошо смазанной машины с гипертрофированным чувством стиля и полным отсутствием эмоций. Я усадил их в рядок на одинаковых «Икеевских» офисных стульях, намазал виски проводящей пастой, прицепил троды и запустил рабочую версию того, что должно было стать «Королями сна». Когда они выпали в реальность, то разом залопотали на британской разновидности профессионального языка студийных музыкантов – четыре комплекта бледных рук с гулом рассекли воздух. Меня они игнорировали полностью.

Но я кое-что уловил. Что они в отпаде. Что они думают – получилось «вааще». А посему взял куртку и ушёл. Пасту с висков как-нибудь сами вытрут, не рассыпятся.

Той ночью я и увидел Лайзу в последний раз.


На обратном пути к Рынку Рубин шумно переваривает свой обед. Алые тормозные огни отражаются в мокрой мостовой, город позади Рынка кажется вырубленной из света скульптурой – красивая ложь, где сломленные и потерянные зарываются в гоми, что как гумус нарастает у подножья башен из стекла и стали.

– Я собираюсь завтра во Франкфурт, монтировать инсталляцию. Не хочешь поехать? Я могу записать тебя тех­ра­бот­ни­ком, – Он ещё глубже зарывается в свою потрёпанную куртку. – Платить, конечно, не смогу, но билеты за мой счёт, так что…

Забавно такое слышать, особенно от Рубина. Но я понимаю, он обо мне беспокоится, думает, я слегка свихнулся из-за Лайзы, и единственное, что ему приходит в голову, – вытащить меня из города.

– Во Франфуркте сейчас даже похолодней, чем здесь.

– Тебе не помешало бы сменить остановку, Кейси. Я не знаю…

– Спасибо, но… У Макса куча работы для меня. В «Пайлоте» сейчас новые времена – люди со всего света прилетают…

– Ну-ну…


Оставив лондонцев в студии, я направился домой. Прошёлся по Четвёртой, дальше на троллейбусе, мимо витрин, что вижу каждый день, ярко освещённых и мигающих. Одежда, обувь, софт, японские мотоциклы, присевшие, как чистенькие эмалированные скорпионы, итальянская мебель. Витрины меняются каждый сезон, да и сами магазины появляются и исчезают. Всё движется в предпраздничном режиме, на улицах полно людей, много пар, быстро и целеустремлённо идущих мимо ярких витрин и точно знающих, где именно продаётся то замечательное маленькое что-то-там для кого-то-там. Половина девушек в этих высоких, дутых, нейлоновых сапогах, прошлогодняя нью-йоркская мода, Рубин говорит, что в этих сапогах их будто слоновья болезнь всех хватила. Я улыбнулся, вспомнив это, и вдруг до меня дошло, что всё закончилось, что я, наконец, разделался с Лайзой, что теперь Голливуд засосёт её с той же неотвратимостью, как если бы она сунула ногу в чёрную дыру. Голливуд просто затянет её немыслимым гравитационным полем Больших Денег. Поверив в то, что она, наконец, ушла, уведена из моей жизни, я ослабил оборону и даже позволил себе немного пожалеть её. Но только чуть-чуть – потому как не хотел, чтобы что-то испортило мне вечер. Мне хотелось «расслабиться». Со мной этого уже давно не случалось.

Я сошёл на своей остановке, лифт отозвался с первого раза. «Хороший знак» – сказал я себе. Поднявшись домой, я разделся, сходил в душ, нашёл чистую рубашку, сунул в микроволновку несколько буррито.

– Приходи в себя, – посоветовал я своему отражению, когда брился. – Ты слишком плотно работал. Твоя кредитка слегка растолстела, самое время это дело чуток компенсировать.

Буррито на вкус напоминали картон, но я решил, что они нравятся мне именно за эту агрессивную обычность. Машина была в Бернаби, на ней как раз меняли потёкшие водородные элементы, так что о вождении можно было не беспокоиться. Просто пойти куда-нибудь и как следует нажраться. А завтра позвонить на работу и сказать, что заболел. Макс и не вякнет. Я теперь его звёздный мальчик. Он мне теперь кое-чем обязан.

– Слышь, Макс, а ты ведь у меня в долгу, – Обратился я к выловленной в морозильнике ледяной бутылке «Мос­ков­ской». – И никуда ты, бля, не денешься. Я только что убил три недели своей жизни, редактируя мечты и кошмары одной особы. Весьма свихнувшейся особы, если честно, Макс. Для тебя, любимого, кстати. Дабы ты толстел и процветал, Макс.

Я плеснул водки в завалявшийся с какой-то прошлогодней вечеринки пластиковый стакан и вернулся в гостиную.


Временами мне кажется, что здесь живёт кто угодно, но только не какой-то конкретный человек. Не то чтобы у меня беспорядок, с этим-то я справляюсь, даже пыль на рамочках постеров не забываю протирать в том числе и сверху, но иногда вдруг делается как-то немного зябко от этого обычного набора обычных вещей. Не то, чтобы мне хотелось завести кошку или там цветочки в горшках… Просто в такие моменты понимаешь, что здесь мог бы жить кто угодно, и все эти вещи могли быть чьими угодно, всё кажется таким взаимозаменяемым, моя жизнь и ваша, моя и чья-то ещё…

Думаю, Рубин смотрит на вещи точно так же, причём всегда, но для него это, наоборот, источник силы. Он живёт в чужом мусоре. Всё, что он тащит к себе, когда-то было новеньким и блестящим, что-то для кого-то пусть и недолго, но значило. Вот он и собирает весь этот хлам в свой дурацкий грузовичок, везёт к себе и выдерживает, как в компостной яме, пока не придумает куда пристроить. Рубин как-то показал мне свою любимую книгу по искусству двадцатого века, там была фотография движущейся скульптуры под названием «Мёртвые птицы снова летят», эта штука вращала подвешенные на ниточках настоящие трупики мёртвых птиц. Рубин улыбнулся, кивнул, и мне показалось, что он считает автора кем-то вроде своего духовного предка. Интересно, а смог бы Рубин сотворить что-нибудь из этих моих постеров в рамочках, из моего мексиканского футона, из темперлоновой кровати? «Хотя, – подумал я, делая первый глоток, – он-то как раз и смог бы. Вот поэтому он знаменитый художник, а я – нет. »

Я прижался лбом к оконному стеклу, такому же холодному, как и стакан у меня в руке.

– Пора двигать, – сказал я себе. – А то наблюдаются явные симптомы страха одиночества. Городского, обычного. От этого есть лекарство. Допиваешь – и вперёд.


Довести себя до нужной кондиции в тот вечер мне так и не удалось. Остатки здравого смысла подсказывали, что надо плюнуть на это дело, вернуться домой, посмотреть какое-нибудь древнее кино и тупо заснуть. Но напряжение, копившееся все эти три недели, превратилось в какую-то часовую пружину, которая тащила меня по ночному городу, время от времени смазывая это движение парой глотков в очередном случайном баре. И я решил, что это одна из тех ночей, когда можно соскользнуть в другое измерение, где город остаётся всё тем же самым, но с одной единственной разницей – в нём нет никого, кого бы ты любил, или знал, или даже просто когда-нибудь разговаривал. В такую ночь можно зайти в знакомый бар и обнаружить, что там поменялся весь персонал. И тогда понимаешь – ты и зашёл-то только потому, что хотел увидеть хоть какое-то знакомое лицо. Бармена, да кого угодно... Веселью такие мысли, как известно, не способствуют.

Но я так и не остановился, побывал ещё в шести или семи местах, пока меня не занесло в какой-то ночной клуб на за­па­де. Он выглядел так, будто обстановку там не меняли чуть не с девяностых. Куча блестящего хрома, пластик, мутные го­ло­грам­мы, вызывающие головную боль если начать в них вглядываться. Вроде бы, Барри рассказывал о нём, но я так и не вспом­нил по какому поводу. Я огляделся и ухмыльнулся. Если требовалось место, где может прибить ещё сильней, так это оно и есть.

– Да уж, – сказал я себе, усаживаясь на угловой табурет у стойки. – и скучно, и грустно и... В общем, то, что надо. Достаточно мерзко, чтобы именно тут поставить точку в этом поганом вечере. Принять ещё разок на дорожку, промочить глотку – и домой.

И тут я увидел Лайзу.


На мне всё ещё была куртка с поднятым от ветра воротником, и она меня не узнала. Лайза устроилась на другом конце стойки, перед ней стояла пара пустых высоких бокалов – их ещё подают с такими маленькими гонконгскими зонтиками или пластиковыми русалками внутри. Когда она смотрела на сидящего рядом парня, в её глазах был отчётливо виден блеск «фена», так что было ясно – в тех бокалах нет ни капли алкоголя. При таких дозах мешать уже нельзя. Парень был совсем готов – с лица не сходила пьяная улыбка, временами он даже начинал стекать с табурета, но, тем не менее, всё ещё пытался сфокусировать взгляд и получше разглядеть Лайзу. Она сидела в своём наглухо застёгнутом чёрном кожаном блузоне, и кости её черепа, казалось, прожигали бледную кожу, как тысячеваттная лампочка. А я смотрел на неё, и вдруг много чего понял.

Что она действительно умирает, или от «фена», или от своей болезни, или от того и другого сразу. Что она слишком хорошо об этом знает. Что парень рядом с ней слишком пьян, чтобы увидеть экзоскелет, но не настолько, чтобы не заметить дорогую куртку и деньги. И что это было именно тем, на что было похоже.

Но в тот момент всё это не укладывалось у меня в голове. Что-то во мне сопротивлялось.

А она улыбалась, или, во всяком случае, изображала нечто, похожее в её представлении на улыбку, потому как знала, что ситуации соответствует именно это выражение лица, и даже вовремя кивала, когда парень выдавал очередную глупость. Невольно вспомнились её слова, что она «любит смотреть».

Теперь я понимаю, не встреть я их там – я смог бы принять случившееся потом. Возможно, даже порадовался бы за неё, нашёл бы способ поверить в то, чем она стала – в программу, которая притворяется Лайзой настолько хорошо, что сама в это верит. Смог бы, как и Рубин, поверить, что она и в самом деле всё оставила позади, наша Жанна д’Арк века хай-тек, сгоревшая ради единения со своим электронным божеством в Голливуде. Что она ни о чём не жалела в свой последний час. Что она с радостью покинула своё измученное больное тело. Просто освободилась от клетки из поликарбона и ненавистной плоти. Ну, в конце концов, может так оно и было. Думаю, она именно так всё это себе и представляла.

Но я видел её там. Видел, как она держала за руку того пьяного парня. За руку, которую она даже не чувствовала. Тогда я раз и навсегда понял – человеческие мотивы никогда не бывают чёткими и однозначными. Даже у Лайзы, с её разъедающим, сумасшедшим стремлением к славе, к кибернетическому бессмертию, были слабости. Обычные, человеческие слабости. И я ненавидел себя за это понимание.

В ту ночь она просто пришла попрощаться. Найти кого-нибудь достаточно пьяного, чтобы сделал это для неё. Потому что – теперь я это знал – она действительно любила смотреть.

Боюсь, Лайза заметила меня когда я уходил, практически убегал. Если так, то она должна была возненавидеть меня ещё сильней. За ужас и жалость на моём лице.

Больше я её никогда не видел.


Как-нибудь надо будет спросить у Рубина, почему он не умеет мешать ничего, кроме своих «Диких индеек» чуть не промышленной концентрации. Он протягивает мне мятую алюминиевую кружку, а вокруг нас тикают, шуршат и копошатся его маленькие создания.

– Тебе всё-таки стóит смотаться во Франкфурт, – заводит он снова.

– Зачем, Рубин?

– А затем, что в один прекрасный день она тебе позвонит. А ты, по-моему, всё ещё к этому не готов. Ты всё ещё не пришёл в себя, а это будет говорить её голосом, думать как она… И тогда ты совсем свихнёшься. Поехали во Франкфурт, слегка развеешься. Да и она не будет знать где ты…

– Да я ж говорил уже, – отвечаю я, вспоминая её там, в баре. – Куча работы, Макс опять же…

– Какой, нафиг, Макс! Ты ему кучу денег заработал, так что твой Макс должен сидеть и не вякать. Да и сам ты должен был неплохо поиметь с «Королей», позвони в банк и убедись. Так что ты вполне можешь позволить себе отпуск.

Я смотрю на Рубина и думаю, расскажу ли ему когда-нибудь о том последнем взгляде.

– Рубин, спасибо тебе, но я… Просто…

Он вздыхает и отхлёбывает из кружки.

– Что «просто»?

– Вот если она позвонит – это будет она?

Рубин долго смотрит на меня.

– Да Бог его знает… – кружка звякает о стол. – Я в том смысле, Кейси, технология-то, она, конечно, есть, но вот кто сможет сказать это точно?

– Думаешь, мне и правда стóит съездить с тобой в этот твой Франкфурт?

Он снимает очки в стальной оправе и безуспешно пытается протереть их об свою клетчатую фланелевую рубашку.

– Ну да, думаю. Тебе нужен отдых. Может и не прямо сейчас, но скоро точно понадобится.

– В смысле?

– Когда тебе придётся редактировать её следующий альбом. А это, скорей всего, будет очень и очень скоро. Она ведь теперь занимает хренову тучу места в постоянной памяти какого-то корпоративного суперкомпьютера. И тех денег, что она получила за «Королей», и близко не хватит за всё это расплатиться. А её редактор – это ты, Кейси. В смысле, кто ж ещё?

Всё, что я могу – сидеть не шевелясь и смотреть, как он пристраивает очки на место.

– Кто ж ещё, мужик?

Одна из его конструкций вдруг щёлкает, и вместе с этим чётким коротким звуком до меня доходит, что Рубин прав.

Tags: cyberpunk
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 11 comments