Midway chronic's notes (midnike) wrote,
Midway chronic's notes
midnike

Categories:

Уильям Гибсон, «Зимний рынок». Часть I.

Двадцать девять лет назад был опубликован роман, разделивший мой любимый жанр литературы – научную фантастику – на до и после «Нейромансера». А ещё он породил и новый поджанр, получивший нелепое название «киберпанк». Многие почему-то считают, что «киберпанк» – это когда про компутеры, искусственный интеллект и прочую вир­ту­аль­ную реальность. Но мне почему-то кажется, что здесь «более права» одна моя зна­ко­мая, у которой этот крайне нелюбимый ею поджанр в первую очередь ассоциировался с «запахом обоссанного ржавого железа». Или, выражаясь более политкорректно и на­у­ко­об­раз­но, «хай-тек нуар». Наверное, это действительно литература сильно «на любителя», что, во многом, подозреваю, связано ещё и с тем, что Уильяму Гибсону очень не повезло с русскими переводами. За одним исключением – переводом рассказа «Зимний рынок» А. Кор­же­нев­ско­го. Но, тем не менее, я когда-то сделал и свой перевод. Прежде всего потому, что, по-моему, этот рассказ – не только мой любимый, но это ещё и идеальный тест на совместимость с этим поджанром фантастики вообще. Если зацепит, значит вам стóит читать Гибсона (или смотреть фильмы Мамору Осии и т. д.). Если нет, значит это, скорей всего, просто не ваше. В общем, если вам не лень потратить время на 50 кБ текста, можете попробовать. Ну а я и так знаю, что мой перевод – самый лучший :)  


Уильям Гибсон

Зимний рынок



William Gibson “Winter Market”, 1985

Перевод Н. Колядко, 1999


Здесь слишком много дождя. Зимой бывают дни, когда за размытой серой мутью совсем не видно света. Но бывают и такие, когда кажется, что кто-то отдёргивает вдруг штору, минуты на три ослепляя сиянием залитых солнцем и будто парящих в воздухе гор, эдаким логотипом перед началом фильма, снятого на личной Господа Бога киностудии. Вот в такой день мне и позвонили её агенты. Из глубин зеркальной пирамиды на бульваре Беверли мне сообщили, что её уже нет, что она уже в сети, и что «Короли сна» скоро станут уже трижды платиновыми. Я редактировал бόльшую часть «Королей», делал всю работу по брэйн-карте, не говоря уж о записи и монтаже – так что и мне причитались кое-какие авторские.

– Нет, – сказал я, – Нет. – Потом: – Да, да. – И повесил трубку. Куртка в руке, проносящаяся под ногами лестница, ближайший бар и восьмичасовая отключка, что закончилась на бетонном уступе, в паре метров над полночной водой залива Фолс Крик. Городские огни, та же серая чаша неба, только ставшая пониже и подсвеченная теперь неоновыми и ртутными лампами. И снег, крупные редкие снежинки, исчезавшие без следа, едва коснувшись чёрной воды. Я смотрел вниз, на носки туфель, что выступали за край бетона, на воду между ними. Туфли были японскими, новыми и дорогими – Гинза, тонкая перчаточная кожа, резиновые мыски. Я долго стоял там, прежде чем сделать шаг назад.

Потому что она мертва, и это я дал ей уйти.

Потому что теперь она бессмертна, и помог ей в этом тоже я.

И потому что знал: она обязательно мне позвонит. Утром.


Мой отец был инженером звукозаписи, занимался мастерингом и застал ещё доцифровые времена. Те технологии, что они использовали, были ещё большей частью механическими – это неуклюжее квази-викторианство вообще было свойственно технологиям двадцатого века. Можно сказать, он был просто токарем: превращал звуки в дорожки на покрытом лаком диске. Потом с помощью гальванопластики делались пресс-формы, которыми и штамповали тогдашние записи – те круглые чёрные штуки, что можно увидеть в антикварных магазинах. И я помню, как за несколько месяцев до смерти он рассказывал мне, что резкие скачки частоты – вроде бы так он это называл – могли запросто пережечь головку. Ну, ту, что делала дорожки. Эти головки стоили кучу денег, поэтому для их защиты применяли нечто под названием «акселерометр». Вот об этом я и думал, стоя там, над водой: «головка… пережгли…»

Именно это с ней и случилось.

И именно этого она хотела сама.

Не нашлось акселерометра для Лайзы.


По дороге к кровати я отключил телефон. Рабочим концом немецкого студийного штатива – его ремонт встанет не меньше зарплаты за неделю... Потом проснулся, поймал такси и отправился обратно к Рýбину, на Грэнвил Айлэнд.

Рубин каким-то непонятным образом воспринимается как какой-то повелитель, учитель – японцы называют таких «сэнсей». Хотя… Если чем он и повелевает – так это хламом, барахлом, мусором, тем морем отбросов, в котором плавает наш век. «Гόми-но сэнсей». Повелитель мусора.

На этот раз я нашёл его присевшим между двумя зловещего вида ударными установками – раньше я их у него не видел. Ржавые паучьи лапы выгибались из скоплений помятых стальных барабанов, выловленных на свалках Ричмонда. Он никогда не называет это место студией, да и вообще не считает себя художником. «Просто дурака валяю» – так Рубин определяет то, чем здесь занимается и, похоже, смотрит на это, как на продолжение скучной мальчишеской возни на каком-нибудь заднем дворе. Его захламлённый, заваленный чем попало мини-ангар примостился на краю Рынка, и Рубин бродит по нему в сопровождении самых умных и шустрых из своих созданий, бродит как добродушный Сатана, погружённый в разработку ещё более странных процессов для своего персонального мусорного ада. Как-то раз он научил свои конструкции распознавать и материть посетителей в одежде от самых модных дизайнеров сезона, другие его творения предназначались для ещё менее понятных целей, а некоторые, казалось, вообще были созданы исключительно для саморазрушения с максимально возможным шумом. Рубин – он как ребёнок, но в то же время его работы стоят бешеных денег в галереях Токио и Парижа.

Я рассказал ему о Лайзе. Он дал мне выговориться, затем кивнул:

– Знаю. Какой-то урод из «CBC» звонил мне уже раз восемь, – он отхлебнул из помятой кружки. – «Дикой индейки» хочешь?

– А тебе почему звонили?

– Потому что моё имя на обложке «Королей сна». Ну, там где «Посвящяется…»

– Я ещё не видел альбом.

– Так она тебе пока не звонила?

– Нет.

– Позвонит.

– Рубин, она умерла. Её уже даже кремировали.

– Да знаю я… Но она ж обязательно тебе позвонит.


Гоми… Где заканчивается гоми и начинается собственно мир? Японцам ещё с сотню лет назад стало некуда сваливать гоми вокруг Токио – так они придумали создавать из него жизненное пространство. В 1969-ом построили себе в Токийском заливе маленький островок из гоми и окрестили его «Остров Мечты». Но город продолжал исправно поставлять свои девять тысяч тонн ежедневно, и они построили «Новый Остров Мечты»… А теперь процесс отлажен, из Тихого океана поднимаются всё новые острова. Рубин видит это в новостях, но ничего не говорит.

Ему нечего сказать о гоми. Ведь это его среда обитания. Воздух, которым он дышит. То, в чём он плавает всю свою жизнь. Он мотается по округе в переделанном из древнего аэродромного «Мерседеса» грузовичке, крышу которого закрывает переваливающийся из стороны в сторону полупустой резиновый баллон с природным газом. Он постоянно ищет что-то под те странные чертежи, что небрежно нацарапаны внутри его черепа кем-то, кто работает у него за Музу. И он тащит домой гоми. Иногда гоми оказывается ещё рабочим. А иногда – ещё живым. Как Лайза


Я встретил Лайзу на одной из вечеринок у Рубина. Он часто их устраивает. По Рубину не скажешь, что эти вечеринки доставляют хоть какое-нибудь удовольствие ему лично, но всегда удаются на славу. Я и счёт потерял, сколько раз за ту осень просыпался на куске «пенки» под рёв древнего кофейного автомата, такого потускневшего чудовища с большим хро­ми­ро­ван­ным орлом наверху. Этот рев, отражаясь от гофрированной стали стен, становится просто жутким, но одновременно и здорово успокаивает: кофе есть, значит и жизнь, вроде бы, ещё продолжается…

Впервые я увидел её в кухонной зоне. Это вряд ли можно назвать кухней – просто три холодильника, плитка и сломанная конвекторная печь – всё, естественно, притащено со свалок в числе прочего гоми. В общем, впервые я увидел её перед открытым холодильником с пивом. Оттуда падал свет и я разглядел её скулы, решительную линию рта… А ещё чёрный блеск поликарбона на запястье и блестящее пятно там, где экзоскелет натёр кожу. Я был слишком пьян, чтобы понять что это такое, скорей просто почувствовал – что-то тут не то… И поступил точно так же, как обычно поступали с ней все – просто переключился на другое кино. Вместо пива направился за вином, к стойке рядом с печью. Не оборачиваясь.

Но она разыскала меня. Подошла пару часов спустя, лавируя между людьми и горами хлама с той пугающей грацией, что запрограммирована в эти экзоскелеты. По тому, как она двигалась, я уже понял что это, но был слишком смущён, чтобы спрятаться, убежать или пробормотать извинения и смыться. Стоял как пень, обнимая какую-то левую девицу, пока издевательски-грациозно передвигавшаяся (точней, передвигаемая) Лайза не оказалась прямо передо мной. Её глаза чуть ли не светились от «фена», моя девица впала в тихую панику, вывернулась и исчезла, а Лайза застыла, зафиксированная своими тончайшими поликарбоновыми протезами. Глядя в эти глаза, казалось, что слышишь её ноющие синапсы, какой-то невыносимо-высокий, ультразвуковой визг, с которым «фен» вскрывал каждую нейронную цепочку её мозга.

– Пойдём к тебе, – сказала она, и эти слова ударили как кнут. Наверное, я покачал головой. – Ну пойдём...

Там были и боль, и нежность, и удивительная жестокость. Я вдруг понял, что ещё никто и никогда не ненавидел меня так глубоко и отчаянно, как эта маленькая больная девчонка ненавидит меня сейчас, ненавидит за то, как я посмотрел, и как я отвернулся там, у холодильника с пивом.

И тогда я сделал то, что иногда делаешь, совершенно не понимая зачем, просто потому, что кто-то внутри тебя точно знает – по-другому нельзя.

И я повёз её к себе.


У меня две комнаты в старом доме на углу Четвёртой и МакДональд-стрит. Десятый этаж, лифты обычно работают. А если сесть на перила балкона и, держась за угол соседнего дома, откинуться назад, то можно увидеть небольшой вертикальный срез моря и гор.

По дороге от Рубина она не проронила ни слова, а я уже достаточно протрезвел для того, чтобы чувствовать себя очень неуютно, когда отпирал дверь и впускал её в квартиру.

Первой вещью, которую она увидела, был портативный монтажный пульт, который я прихватил с работы прошлым вечером. Экзоскелет переместил Лайзу по пыльному полу комнаты всё той же походкой манекенщицы на подиуме. Теперь, когда не мешал шум вечеринки, я смог услышать мягкие щелчки, сопровождавшие движение. Она остановилась, слегка наклонившись над пультом, и на её спине под грубой кожей куртки обозначились тонкие поперечные рёбра. Какая-то болезнь. Или одна из тех старых, что толком так и не сосчитали, или из новых, порождённых бардаком с окружающей средой, им и названия-то ещё не всем успели придумать. Она просто не могла двигаться без этого внешнего скелета, подключённого напрямик к мозгу через микроэлектронный интерфейс. Эти хрупкие на вид поликарбоновые стерженьки двигали её руками и ногами, пальцами управляли более точные системы, гальванические вставки. Я некстати подумал о дёргающихся лягушачьих лапках из школьного учебного фильма и сразу стал сам себе противен.

– Это ведь монтажный пульт, – сказала она каким-то новым, будто издалека, голосом, и я решил, что действие «фена» должно быть проходит. – А что он тут делает?

– Я на нём редактирую, – ответил я, закрывая дверь.

– Да ну, – она засмеялась. – Редактируешь. И где?

– На острове. Контора называется «Аутономик Пайлот».

Она повернулась, прижала кулаки к бёдрам, дёрнула ими взад-вперёд, и её блекло-серые глаза кольнули меня смесью «фена», ненависти и какой-то пародии на страсть:

– Ну что, редактор, как насчёт этого?

И я снова услышал тот приближающийся кнут, но больше не собирался подставляться под удар – хватит и прошлого раза. Так что я упёрся в неё холодным взглядом, идущим откуда-то из пропитанного пивом центра моего ходящего, говорящего, подвижного, обычного тела… Слова вылетели как плевок:

– А ты что-нибудь почувствуешь?

Попал. Может она и моргнула, но на лице это не отразилось.

– Нет. Но мне нравится смотреть. Иногда.


Через два дня после её смерти в Лос-Анджелесе, Рубин стоит у окна и смотрит на падающий в залив снег.

– Так ты её так и не трахнул? – Один из его «тянитолкайчиков», таких маленьких Эшеровских ящериц на роликах, поджав хвост, носится передо мной по столу.

– Нет, – говорю я, и это чистая правда, а дальше мне становится смешно, – Зато мы с ней подключились напрямую. Прямо той ночью.

– Ты и правда чокнутый, – говорит Рубин с заметным одобрением в голосе. – Ты ведь мог себя угробить. Сердце же могло остановиться, или, там, дыхалка… – Он опять поворачивается к окну. – Так она тебе ещё не звонила?


Мы подключились. Напрямую.

Раньше я никогда этого не делал. Если бы спросили почему, то я бы ответил, что работаю редактором, а прямое соединение – это непрофессионально.

Но правда выглядит скорей так… Среди профи – имеется в виду легальный рынок, я никогда не занимался порнухой – черновой материал называют «сухими снами». Это нейрозаписи из тех уровней сознания, что большинству людей доступны только во сне. Но художники, те с кем я работаю в «Аутономик Пайлот», способны преодолеть поверхностное натяжение реальности, нырнуть гораздо глубже, вынырнуть уже в море Юнга и принести оттуда… Ну, назовём это «сны». Сойдёт для простоты. Думаю, многие художники, композиторы, и тому подобное – так всегда и делали, но нейроэлектроника дала нам возможность прямого доступа к их ощущениям. Так что теперь мы можем это записать, упаковать, продать, про­кон­тро­ли­ро­вать продвижение на рынке… Словом, «столько всего изменилось…», как любил говаривать мой отец.

Обычно, я получаю черновой материал в студийных условиях, то есть уже профильтрованным кучей всякого спе­ци­а­ли­зи­ро­ван­ного железа, ценой в несколько миллионов. Мне даже необязательно видеть самого художника. А то, что мы выдаём конечному потребителю, сами понимаете, уже структурировано, сбалансировано, словом – превращено в искусство. Но до сих пор есть люди, наивно верящие, что можно получить удовольствие, подключившись напрямую с тем, кого любишь. Думаю, большинство подростков это попробовало. Один раз.

В общем, это достаточно просто – в любом «Сделай сам» можно купить и «ящик», и троды, и кабели. Но сам я никогда этого не делал. Я и сейчас вряд ли смогу объяснить почему. Да и вряд ли захочу объяснять.

Но я знаю, почему сделал это тогда, с Лайзой. Сел рядом с ней на свой мексиканский футон и воткнул переходник оптоволоконки в разъём на её позвоночнике, в такой гладкий спинной гребень экзоскелета, что поднимался от основания шеи и прятался под её тёмными волосами.

Потому что она назвала себя «художником». Потому что я знал – мы оказались противниками в каком-то тотальном сражении, и не собирался его проигрывать. Возможно, для вас это и бессмысленно, но вы ведь никогда не знали её, или узнали поздней, через «Королей сна», а это совсем не то. Вы ведь никогда не ощущали этого её голода, скованного сухой необходимостью и уродливого в своей абсолютной целенаправленности. Меня всегда пугали люди, точно знающие чего они хотят – а Лайза слишком давно и слишком точно знала, что ей нужно, и кроме этого она не хотела ничего. В смысле – совсем ничего. А ещё я боялся признаться себе, что боюсь. А ещё я видел достаточно чужих снов, чтобы знать, что большинство чьих-то «доморощенных монстров» оказываются глупыми и смешными в спокойном свете сознательного. А ещё я был пьян.

Так что я нацепил на себя троды и потянулся к панели монтажного пульта. Большинство его студийных возможностей было уже отключено, и восемьдесят тысяч долларов японской электроники временно превратились в подобие того само­паль­ного «ящика».

– Ну что, понеслась. – и нажал на кнопку…


Словá. Слова тут не помогут. Ну, разве что, очень приблизительно. Даже если б я знал, как начать описывать то, что из неё выплеснулось. Что она сделала

Помните, в «Королях сна» есть один эпизод – вы ночью на мотоцикле, никакого света, да он вам и не нужен – вы просто знаете, что рядом обрыв и под ним море, вы несётесь в конусе тишины – грохот мотоцикла просто не поспевает за вами, он остается позади. Всё остаётся позади… В «Королях» это всего лишь миг, но это одно из тех мгновений, что никогда не забываются среди тысяч других, вы возвращаетесь к ним, вы навсегда загоняете их в свой «словарь ощущений». Восхищение. Свобода. Смерть. Прямо здесь, здесь, сейчас, по лезвию, в вечность.

Ну а мне досталась версия для больших мальчиков. На меня это вывалили в спрессованном, необработанном, не­у­ре­зан­ном виде – просто взорвали перенасыщенную нищетой, одиночеством и безвестностью пустоту. Все её в спешке собранные желания и амбиции. Лайза, вид изнутри.

Наверное, это заняло не больше четырёх секунд.

И она, конечно же, победила.

Я сдёрнул троды и невидящими от слёз глазами упёрся в постеры на стене. Я не мог смотреть на неё. Я услышал, как она выдернула опто­во­ло­кон­ку. Я услышал скрип экзоскелета, поднимавшего её с футона. Я услышал его застенчивое по­щёл­ки­ва­ние, когда он повёл её на кухню за стаканом воды.

И вот тогда я заплакал.


Рубин вставляет тонкий щуп в брюшко того роликового «тянитолкайчика» и сквозь увеличительное стекло разглядывает микросхемы, подсвечивая себе крохотными фонариками, закреплёнными на висках.

– Ну и? Тебя зацепило, – он пожимает плечами и поднимает глаза. Уже темно и два узких лучика бьют мне в лицо, в ангаре холодно и сыро, откуда-то снаружи доносится вой предупреждающей о тумане сирены. – Ну и?

Теперь моя очередь пожимать плечами:

– Я просто… Мне, вроде бы как, ничего больше и не оставалось…

Лучики вновь опускаются в электронные потроха сломанной игрушки.

– Тогда всё нормально. Всё ты правильно сделал. Я имею в виду – она сама хотела стать тем, чем стала. И к тому, что она сейчас оказалась там, ты причастен не больше, чем этот твой монтажный пульт. Если бы она не нашла тебя – нашла бы кого-нибудь другого…


Я договорился с Барри, нашим главным редактором, и получил студию. На двадцать минут, начиная с пяти ноль-ноль. Холодным сентябрьским утром Лайза пришла и шарахнула по мне тем же самым, но на этот раз я был готов, прикрылся всеми этими фильтрами, брэйн-картами – так что мне не пришлось переживать это всё заново. Две недели, выкраивая минуты в редакторской, я монтировал то, что она вывалила, в нечто, что можно прокрутить Максу Беллу, владельцу студии.

Белл не особо обрадовался, точней, совсем не обрадовался, когда я объяснил, что принёс. С редакторами, пытающимися разрабатывать собственные проекты, обычно одни проблемы. Почти каждый редактор время от времени вдруг решает, что «открыл» наконец-то новую звезду – и начинается бессмысленная трата времени и денег. Так что, когда я закончил говорить, он только кивнул, затем почесал нос кончиком своего красного фломастера:

– Ну-ну. Понял. Самый крутой хит с тех пор как рыбы отрастили ноги. Так?

Но он всё-таки запустил сведённую мной демо-версию. Дека «Браун» уже выщелкнула её, а Белл продолжал сидеть с побелевшим лицом, упёршись взглядом в стену.

– Макс.

– А?

– Ну и что ты думаешь?

– Думаю? Я… Как, ты сказал, её зовут? – он моргнул. – Лайза? С кем, говоришь, она подписала?

– Лайза. Ни с кем. Она ещё ни с кем ничего не подписала.

– О Господи… – он всё ещё не мог придти в себя.


– Знаешь, как я её нашёл? – спрашивает Рубин, шаря по мятым картонным коробкам в поисках тумблера.

Коробки заполнены тщательно отсортированным гоми: литиевые батарейки, танталовые конденсаторы, штекеры, разделочные доски, лента для ограждений, феррорезонансные трансформаторы, мотки проволоки… В одной коробке – сотни оторванных головок кукол Барби, в другой – похожие на детали космического скафандра промышленные бронеперчатки для особо опасных работ. Свет заливает ангар, и нечто из мятой разрисованной жести, эдакий богомол в духе Кандинского, поворачивает свою крошечную, с мяч для гольфа, головку в направлении самой яркой лампы.

– Я мотался по Грэнвилу, смотрел гоми, выезжаю на какую-то аллею, гляжу – сидит. Заметил скелет, да и вообще она выглядела не очень, ну и спросил – как она. Не отвечает, даже глаза закрыла. Ну, думаю, значит не моё собачье дело. Часа через четыре еду обратно, а она так и не пошевелилась. – Слушай, – говорю, – милая, можёт в твоей железяке что барахлит? Так я могу помочь, – Молчит, – Давно здесь сидишь? – Молчит. Ну я и уехал.

Он подходит к своему верстаку и поглаживает пальцем лапку жестяного богомола. За верстаком, на разбухших и покорёженных листах фанеры, развешаны пассатижи, отвертки, пистолеты с клейкой лентой, ржавая воздушка «Дэйзи», обжимки, щипцы, щупы-тестеры, паяльные лампы, карманные осциллоскопы – кажется, что здесь висят все изобретённые человечеством инструменты, причём висят они безо всякой видимой системы, но я ещё ни разу не видел, чтобы Рубин ошибся, протянув руку.

– В общем, я вернулся, – продолжает он, – Где-то через час. Она к тому времени уже полностью отрубилась, так что я просто повернул её спиной к себе и прозвонил экзоскелет. Аккумуляторы совсем сдохли. Я думаю, она доползла туда на остатках заряда и устроилась дожидаться смерти от голода.

– Когда это было?

– Примерно за неделю до того, как ты повёз её к себе.

– А если бы она умерла? Если бы ты её не нашёл?

– Нашёл бы кто-нибудь другой. Она не могла ни о чём попросить, понимаешь? Только принять. Не могла быть перед кем-то в долгу.


Макс нашёл ей агентство, и троица очень шустрых младших партнёров прилетела уже на следующий день. Лайза не стала встречаться с ними в студии, поэтому мы доставили их к Рубину, где она всё ещё обитала.

– Добро пожаловать на Кувервиль, – приветствовал Рубин, когда они показались в дверях.

Его вытянутое лицо было живописно измазано машинным маслом, а ширинка неравномерно севших штанов держалась на честном слове и согнутой скрепке. Молодые люди автоматически улыбнулись, но как-то деревянно. У девицы улыбка вышла более естественной:

– О, мистер Старк, – заговорила она, – Я была на прошлой неделе в Лондоне и видела вашу инсталляцию в «Тэйт».

– «Фабрика батареек Марчелло», – отозвался Рубин, – Они говорят, что это копрология, эти бриты… – он пожал плечами. – Бриты. Я в смысле – кто его знает…

– Они правы. А ещё это очень прикольно.

Молодые люди в костюмах сияли как два пятака. Демо-запись была уже в Лос-Анджелесе. Они это знали.

– Значит, вы и есть Лайза, – начала девица, пробираясь между кучами хлама, – Скоро вы станете очень знаменитой, Лайза. Так что нам нужно очень-очень много чего обсудить…

А Лайза стояла, поддерживаемая своим поликарбоном, и выражение её лица было таким же, как тогда ночью у меня дома, когда она спросила, не хочу ли я её трахнуть. Но даже если дама из агентства и заметила что-то, то не подала виду. Она была профи.

Я сказал себе, что я тоже профи.

Я приказал себе успокоиться.


Повсюду вокруг Рынка горят в железных бочках костры из мусора. Снег всё ещё идёт, и подростки жмутся к огню, переминаются с ноги на ногу, как побитые артритом вороны, а ветер продолжает хлестать их тёмные куртки. Выше, в живописных развалюхах Фэйрвью, висит чьё-то смёрзшееся на верёвках бельё, розовые квадраты простыней на фоне серых стен и мешанины из спутниковых тарелок и солнечных батарей. Крутится ветряной генератор, установленный каким-то местным экологически озабоченным – хер вам, а не плата за газ.

Рубин шлёпает в своих заляпанных краской резиновых мокасинах «Л. Л. Бин», втянув большую голову в воротник великоватой ему потрёпанной куртки. Иногда кто-нибудь из этих сгорбившихся ребятишек узнаёт его и показывает пальцем – вон, мол, пошёл тот мужик, что строит всякую хрень, роботов и прочее дерьмо.

– Знаешь, в чём твоя проблема? – спрашивает Рубин, когда мы, направляясь к Четвёртой улице, заходим под мост. – Ты из тех, кто всегда читает инструкции. Всё, что придумали люди, все эти технологии – они предназначены для каких-то строго определённых целей. Для того, чтобы делать то-то и то-то, всем уже понятное. Но если это совсем новая технология – она открывает горизонты, о которых до этого никто даже и не думал. А ты читаешь свои инструкции и вряд ли захочешь поэкспериментировать. Поэтому тебя так и заводит, когда кто-то использует это для того, что тебе и в голову не приходило. Как Лайза.

– Она не была первой. – Над нами грохочут вагоны.

– Ну да. Но ведь наверняка первая из тех, кого ты знал лично. Ну, кто умер и переписал себя в память машины. Или три-четыре года назад ты тоже потерял сон, когда то же самое сделал этот, как там его, ну, этот француз, писатель?

– Да я особо и не думал об этом. Думал – так, рекламный трюк…

– А ведь он всё ещё пишет. И самое интересное, собирается писать и дальше, разве что кто-нибудь взорвёт его сервер.

Я вздрагиваю, трясу головой:

– Но ведь это не он, ведь так? Это всего лишь программа.

– Любопытная точка зрения. Трудно сказать… Хотя, насчёт Лайзы мы узнаем это точно. Она ведь не писатель.


продолжение следует

P.S. Если что, претензии насчёт оффтопика не принимаются. Я, конечно, понимаю, что ни один нормальный человек не читал, что написано у меня в профиле, но там с самого начала было честно указано, что кроме некоего сражения, имеется ещё одна, интересующая меня тема :)
Tags: cyberpunk
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 10 comments